Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
 


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Дневник сообщества pixxxel > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Позавчера — воскресенье, 16 сентября 2018 г.
118 Mitternaht 23:01:23
Наконец-то дождь.

Время, когда небесная вода заполняет пустоту внутри тебя.

А далеко над облаками светит полуночная луна. Но свет её не достигает земли, и вместо того, чтобы отражаться в мокрых листьях, луна оставляет отпечатки своего света на тучах.
суббота, 15 сентября 2018 г.
 твой союзник 
­­

Воскресенский Александр Сергеевич.
Обитаю на дне океана с 1991-го года.


мартовская рыба
заядлый курильщик
петербуржец
четверг, 13 сентября 2018 г.
Комната Михаила и Эйдана Дэниэля Уолкера Тень Франни в сообществе Ключ к свободе 22:12:08
Комната ­Михаила - ­Эйдана Даниэля Уолкера

Это помещение едва ли можно было назвать нормальным, поскольку условия и обстановка здесь не были похожи ни на жилое помещение, ни на хозяйственное, ни на уборную.
Пол и стены комнаты были отделаны серым, грязным кафелем. В одном из углов присутствовала дополнительная стена-перегородка, которая таинственно закрывала небольшой, бывший некогда белым, а ныне посеревший и поржавевший, не будем уточнять в чем измазанный, унитаз. Надо добавить, что пахло в комнате ничуть не лучше, чем этого туалет выглядел. Запах отходов стоял стойкий и невыносимый, будто бы комнату не проветривали несколько лет, а туалет не чистили и того больше. Кажется, здесь явно были проблемы с сантехникой, но даже если починить толчок, запах не пропадет еще долго.
Он был огорожен от всей комнаты шторкой с изображением позитивного рыжего кота, державшего в руке зубную щетку и полотенце.
В центре помещения стояла кровать. Одна. Она была не двуспальной, но достаточно большой, чтобы на ней уместилось два человека, крепкой на вид и почти новой с наволочкой с изображением розовых и красных сердец на голубом покрывале.
В комнате так же присутствовал холодильник, который изредка включался, жалобно попискивал и снова выходил из строя, при этом мигая верхней панелью, на которой сообщалось о неисправности системы. Прибор был явно китайским, новым, но бракованным, потому и работал, мягко говоря, так себе.
Контраст грязи, мерзости и попытки обустроить эту комнату под жилое помещение поражал еще больше при взгляде на спокойно размещенные вдоль стены письменный стол, шкаф, заполненный предметами быта: двумя швабрами, тряпками, хозяйственными ведрами, резиновыми перчатками, моющими средствами "ферри" и "мистер пропер" и розовыми фартучками; пара тумбочек, на которых стояло по светильнику.
Светильники работали и являлись единственными включенными источниками света. Так же на полу валялось два фонарика на батарейках, заряд которых близился к концу, но которые еще можно было использовать.
Последней, что было примечательно в этой комнате, была картонная коробка, обосновавшаяся на холодильнике, в которой поселилось паучье гнездо. Преступник явно не стал ее трогать, чтобы не навлечь на себя гнев этих созданий, и обитателям комнаты не советовал.


Категории: Подвальные помещения, Локации, Комнаты Похищенных
показать предыдущие комментарии (2)
12:19:57 VAIS
Миша спал как убитый. Впрочем со стороны он примерно так и выглядел, потому что дышал совсем незаметно, глубоко и чертовски медленно. Ни один мускул на его лице не дрогнул от постороннего шума и даже прикосновений. Кажется это был первый за долгое время день когда ему наконец удалось выспаться «от...
еще...
Миша спал как убитый. Впрочем со стороны он примерно так и выглядел, потому что дышал совсем незаметно, глубоко и чертовски медленно. Ни один мускул на его лице не дрогнул от постороннего шума и даже прикосновений. Кажется это был первый за долгое время день когда ему наконец удалось выспаться «от и до». Единственное, что мешало заполнить шкалу сна на 100% это зудящий неподалёку голос, опознать владельца которого не представлялось возможным. По крайней мере раньше он его никогда не слышал. Может это был кто-то из клиентов?

Ситуация выходила странная. Что-то не припоминал медведь, чтоб ложился спать посреди рабочего дня, а последнее что всплывало в памяти – это морда кислотно-зелёного тягача MACK. Такие раньше не приезжали. Вылупиться на огромную отполированную машину было приятно. Сразу видно, что стоила такая штука как минимум охулиард: длинный капот с фигуркой бульдога, массивный передний бампер с хромированными вставками и спойлером в нижней части, широченные крылья в которые встроены фары, дополнительные зеркала заднего вида, размещённые прям на капоте. Массивно и внушительно. Хотелось залезть в кабину и глянуть внутрь этого монстра, но первым делом была, конечно, работа, так что парень поспешил к прицепу. Что было дальше? Кажется ничего. Просто пустота, чёрный экран и теперь это.

Миха медленно открыл глаза с желанием понять, где ж его так вырубило, что даже память отшибло? Может уронил что тяжелое на свою голову? Да вроде такого быть не могло, не рукожоп, да и ловкости хватало чтоб не попадать под падающие предметы. Если не открывать глаз, то по ощущениям он в толчке или на помойке, но какого тогда хрена спиной ощущается что-то мягкое и похожее на кровать?

Момент истины. Он медленно открывает глаза, чуть повернув голову вбок на раздающийся рядом голос. Увиденное лицо, как и ожидалось, ему не знакомо. Серые, не выражающие никаких эмоций глаза скользят по неизвестному, останавливаются на окровавленных или испачканных в краске руках, потом снова возвращаются к лицу.

- Ты кто такой? – спокойно спрашивает он после чего садить на кровати, спуская ноги на пол, чувствуя как к спине неприятно липнет одежда. Кажется он весь в той же красной херне что и этот засранец. Если это его рук дело – ему не поздоровится. Но бросаться на парня не дав ему возможность объяснить ситуацию он не будет.
Стянув с себя толстовку, взъерошивая чёрные волосы, Махаил кладёт её рядом с собой и осматривается, не выпуская из поля зрения неизвестную фигуру. Фирма в которой работал медведь не относилась к нищебродам и вряд ли могла иметь такое засранное помещение.
После недолгой паузы грузчик снова обращается к единственному собеседнику в маленькой комнатке:

- Я, конечно, выспался, но это не значит, что у меня теперь хорошее настроение. Так что поторопись объяснить ситуацию … - по голосу было непонятно то ли он угрожает, то ли просто повествует. Пока Михаил выглядел довольно мирно и не представлял собой явной угрозы для окружающий.
17:39:56 old grumpy uncle Deer
Девяносто семь из ста пропавших так и не находят, думает Эйдан, с подрагивающей усмешкой наблюдая, как приходит в себя тело на кровати. Девяносто семь из ста пропавших так и остаются черно-белым фото на упаковках с молоком. Эйдан знаком со статистикой, ему известный реальные цифры. Он видел тех...
еще...
Девяносто семь из ста пропавших так и не находят, думает Эйдан, с подрагивающей усмешкой наблюдая, как приходит в себя тело на кровати. Девяносто семь из ста пропавших так и остаются черно-белым фото на упаковках с молоком. Эйдан знаком со статистикой, ему известный реальные цифры. Он видел тех, кого удалось вернуть: напуганных, потерянных, почти забытых. Он видел тех, кого возвращать было уже поздно. Отец слишком прямолинеен, чтобы умалчивать очевидное, а Эйдан слишком любопытный, чтобы не стащить несколько папок из отцовского стола (кто вообще хранит такое дома?). Эйдан все еще верит в удачу.

- Человек, как видишь. – пожимает он плечами на первый вопрос. Рыбки в голове все еще нервничают, расплываются в стороны и Эйдану тяжело поймать за хвост хоть одну и сосредоточиться; он окидывает комнату еще одни долгим взглядом, цепляется за дверь и издевательски-весел­ую шторку с рыжим котом, за почти рабочий холодильник и шкаф, набитый чистящими средствами. Загадочный-мистер-з­асранец-Ф (и откуда вообще эта Ф? Фрэнк? Франческа? Фетишист?) подготовил их к длительному сосуществованию в этой расчудесной клоаке. – Вероятно тот, кто тебя убил. А потом воскресил. И потерял из-за тебя половину нервных клеток. Можешь называть меня Иисусом. Или Эшем, как удобнее. –

Пока тело собирается с мыслями, Эйдан снова перебирает в руках связку с ключами. Он не настолько наивен, чтобы полагать, что один из них откроет дверь. То есть, серьезно. Это было бы наибольшим проколом со стороны Фурункула – оставить им ключ на блюдечке с голубой каемочкой и позволить сбежать. Эйдан умный мальчик, достаточно умный, чтобы понять: здесь пахнет дерьмом не только в прямом смысле. Для приличия, правда, он все-равно подходит к двери и несколько раз дергает ручку. Заперто, ну кто бы мог подумать.

Не оборачиваясь, чувствуя на себе тяжелый взгляд, Эйдан вздыхает:

- Не смотри на меня так, волче. Хоть я и в красном, есть меня пока не за что. –

Стучит разбитым носком кеда о кафельный пол прежде, чем двинуться к шкафу и открыть тот. Добавляет, с сомнением глядя на набор юной уборщицы:

- Поверь, я знаю не больше твоего. Ты, кстати, прочитай записочку. Да, вон ту, на запястье. До бестселлера не дотягивает, но вместо кроссворда в сортире зайдет. Ну ты только глянь! Какая забота, - фыркает наигранно громко, доставая из шкафа фартук и, развернувшись лицом к телу, прикладывает тот к себе: - А мне идет, правда? Черт, я бы стал идеальной, горячей домохозяйкой. Ну что милый, чай? Кофе? Меня? Ладно, если честно, в холодильнике есть только хреново приготовленные бургеры. Но ты всегда можешь попробовать вынести дверь и пригласить меня в китайский ресторан на годовщину нашей, - сколько там прошло? Минут десять, да? – десятиминутной семейной жизни. -

Не дожидаясь ответа, закинув фартук на плечо, Эйдан приседает у ведра с чистой (надеюсь, действительно чистой) водой и умывает лицо, шею и руки. Надеюсь, это все-таки краска.

- Как бы там ни было, но пока мы с тобой в одной лодке, приятель. – говорит Эйдан уже серьезнее, чуть нахмурив брови. Утирается фартуком, и по-собачьи встряхивает головой: – Не знаю, какого черта именно мы. На самом деле, мне плевать. Но выбраться отсюда хотелось бы в ближайшие сроки. Кстати, кажется, я не уловил твоего имени. -
19:22:09 VAIS
Когда новый знакомый начал отшучиваться на конкретные вопросы, парень понял, что чувство юмора у блондинки «такое себе». А ведь с этим нечто ему суждено провести как минимум некоторое время, как максимум – хрен его знает как долго. Лицо Михаило моментально приобрело выражение кислых щей. «Блять...
еще...
Когда новый знакомый начал отшучиваться на конкретные вопросы, парень понял, что чувство юмора у блондинки «такое себе». А ведь с этим нечто ему суждено провести как минимум некоторое время, как максимум – хрен его знает как долго. Лицо Михаило моментально приобрело выражение кислых щей.
«Блять, почему я?»

Белобрысый упомянул о записке, которую медведь заприметил сразу как проснулся но смотреть не стал, так как не думал, что там действительно может оказаться хоть какая-то полезная информация. Однако после слов Эша всё же соизволил отодрать её от запястья и развернуть, присвистнув.
- Нихрена себе поэма в трёх действиях… - письмо и правда было довольно внушительное. Наверное добрый десяток строчек написанных округлыми мелкими буквами, разобрать которые не составило особого труда. Но прежде чем прочитать послание Миша подошел к валяющемуся на полу пистолету, осмотрел его и понял, что галимый муляж. Предохранитель снят, но отвести затвор просто невозможно, впрочем как и вытащить магазин. Эта штука была монолитная, зато по весу и внешнему виду отличить от рабочего огнестрела практически невозможно.
«Хорошая шутка».

- Твоя пушка? – поинтересовался он, приподнимая пистолет над полом. – Я одолжу, окей. – Тут парень конечно не спрашивал, а констатировал сам факт изъятия. Хоть это и была бутафория, но чтобы понять надо было поюзать. В будущем этой игрушкой можно неплохо кого-нибудь припугнуть, чем не польза? Михаил поспешил заткнуть её за пояс джинс со спины и прикрыть майкой.

Пока беловолосая мелочь игралась в уборщицу, черноволосый успел подёргать дверь, осмотреться получше и залезть в холодильник. Там действительно лежало что-то съедобное, похожее на хреново стряпаные бутеры. Рукожопость повара была очевидна и есть это не хотелось.

- Тебе идёт, – через плечо бросил Миха, закрывая дверцу холодильника. - Поэтому давай напяливай шмотьё и начинай уборку.- На самом деле было совсем не смешно. Воняло в комнатушке по жесткому. И это были совсем не те запахи, к которым можно привыкнуть со временем.

На вопрос о собственном имени грузчик не ответил. Вместо этого залез обратно на кровать, как на самое чистое место в комнате, вновь разворачивая длинное письмо. И чем дальше он читал, тем сильнее злился. В конце концов он уже просто скалился на синие буквы на белом фоне, как будто они превратились в красную тряпку перед глазами разъярённого быка.
- Я полагаю ты тоже получил записку. – Пробасил он не поворачиваясь, пытаясь унять накатившую волну эмоций. - И если твоё имя настоящее, то мы не одни в этой лодке.
21:34:34 old grumpy uncle Deer
Эйдан вяло отмахивается, бормочет себе под нос «забирай, нет проблем, ага, только не застрелись, Иисус дважды не хилил – и я не буду»; оттягивает заляпанную красным футболку и чувствует, как у него дергается щека: футболку было жалко, причем очень. Ее даже Шепард не сумел испортить, как бы не...
еще...
Эйдан вяло отмахивается, бормочет себе под нос «забирай, нет проблем, ага, только не застрелись, Иисус дважды не хилил – и я не буду»; оттягивает заляпанную красным футболку и чувствует, как у него дергается щека: футболку было жалко, причем очень. Ее даже Шепард не сумел испортить, как бы не пытался достать своими короткими грязными лапками и сопливым носом. Бедный старик, думает он, поджимая губы, надеюсь, этот ублюдок не соврал, и ты действительно в порядке.

- Ты собираешься здесь задержаться? – застегнув до конца худи и завернув широкие рукава до локтя, спрашивает Эйдан, наигранно-удивленно­ вскинув брови. Фартук он вернул в шкаф почти на автомате, особо не задумываясь зачем. – Серьезно, я все понимаю. Засранец явно следил за нами и тщательно покопался в грязном белье каждого. Он знает слишком много и это неплохо так давит на мозги. Но давай, волче, соберись. Помоги мне найти что-нибудь, потенциально способное вытащить нас отсюда. –

Ему бы помолчать, в самом деле. Особенно, когда лицо хмурика напрягается так, словно его огрели разгоряченной кочергой по темечку. Может быть, Эйдану тоже стоило разозлиться по-настоящему, промариноваться в этом как следует. Может, ему стоило прочувствовать ситуацию сильнее. Но, зная себя, Эйдан пытается сохранять спокойствие (то есть, он не пытается разнести все к чертям и не орет благим матом, это ведь считается?), периодически продолжая отсчет от десяти до нуля. Если здесь действительно есть ловушки или что-то типа того, лучше сохранять голову холодной. Из груди вырывается очередной вздох и Эйдан запускает уже чистую пятерню правой руки в волосы, ероша их еще больше.

Его взгляд снова цепляется за письменный стол и, недолго думая, Эйдан подходит к нему. Придирчиво осматривает поверхность, заглядывает вниз под столешницу.

- Да, то еще письмецо. И да, я уже понял, что «гостей» у нашего дорого дядюшки Фрэнка много. И что это еще за «если твое имя настоящее»? Конечно настоящее. Буду я еще напрягаться и придумывать себе псевдоним. Нет, конечно, я не против быть Корлеоне или, например, Хуаном, господи, да все мечтают быть Хуаном, но нет. Нет, я Эш. Приятно познакомиться, волче. – тараторит Эйдан почти на одном дыхании без намека на улыбку и открывает по очереди ящики стола. Только бы руку не оторвало. Быть амбидекстром ах*енно, но мама подарила мне две руки, и я хочу, чтобы так оставалось и дальше.
среда, 12 сентября 2018 г.
888 Акромантул в сообществе A L W A Y S` 11:49:02
Новый кадр из фильма "Фантастические Твари: Преступления Грин-де-Вальда" из журнала Empire.

На фото, согласно статье, показана одна из последних сцен фильма, где Грин-де-Вальд созывает чистокровные семьи, чтобы изложить, как объясняет Дэвид Йейтс (режиссер фильма), "свой взгляд на новый мировой порядок". Среди собравшихся мы видим человека, который возможно сможет остановить Грин-де-Вальда, Ньют Саламандер, бок о бок с восстановленной в должности мракоборца Тиной Голдштейн. Ньюту еще предстоит решить: доверяет ли он волшебным властям, которые предали его, или Грин-де-Вальду.
"Ньют все еще чувствует себя изгоем, — говорит Йейтс. — В этом фильме он отказывает британскому Министерству Магии в помощи, он следует по своему пути, поступает так, как считает нужным. А Волшебное сообщество, тем временем, близится к войне. Выбор сторон — это главная идея, лежащая в основе фильма".

Премьера фильма "Фантастические Твари: Преступления Грин-де-Вальда" в кино с 15 ноября.


­­

Категории: Новости, Фильм, Фантастические твари и где они обитают
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты
вторник, 11 сентября 2018 г.
Я вижу конец. Совершенство всей жизни, что когда-либо возникала. Моя глубокая боль. tDjjjj.с Dx ...... воимя mycrescent iiii 21:11:01
­­



Я снова смогла попасть в другую вселенную. Но на этот раз всё было совсем не как обычно.
На этот раз всё, что было - точное лицо всех вместе взятых миров. Прямое и гладкое. Думаю, разве что почти.

Всё это время, всё что было внутри меня, когда я искала очередную реальность, было в отдельной.

Я встретила там её, одну из воплощений братика из других миров, в которых я была, ту, что была не мной, но чьи ощущения были доступны моему прямому восприятию, как мои. Но на этот раз она была совсем другой. В этой вселенной я ещё не бывала и в своём теле. Но ни одно моё другое тело не заставляло меня ощущать подобного.
На этот раз, кроме себя, я была и ею, и со стороны чужим наблюдателем, и самим центром, вокруг которого я же та и кружилась.

Начинается всегда всё одинаково теперь. Старший братик - единственное, что есть у меня, единственное, что мне так дорого. Но, в этот раз, он был особенно холоден. Мы были уверены, что я не нужна ему. А она любила меня и, всегда стараясь быть рядом, видела это. И испытывала боль даже большую, чем, если рассматривать из определённой точки, я. Ведь она не только была заранее отвергнута, она не могла даже воображать, всё было лишь как есть, она только продолжала быть со мной и мечтала осчастливить меня, постоянно мучившуюся. И однажды она зачем-то решила "порадовать меня" и, будто в шутку, "закосплеила" его, когда мне было совсем плохо, надеясь поднять мне настроение. Тогда я не спала уже несколько дней. Но когда я положила голову на плечо столь похожее на то единственное, когда почувствовала, как наши волосы путаются между собой... я заснула. Хоть и в слезах, но, после долгого отсутствия сна начинает мерещиться всякое, и тогда я была в ужасном состоянии настолько, да, настолько, хоть и думаю сейчас, что я скорее не приняла за и не поверила, а лишь воспользовалась моментом, вообразила, и, видимо, слишком расслабилась, сон наконец смог поймать меня.

Её очень задело, или, может, в то же время и тронуло это.
Она наблюдала со стороны все мои попытки убить себя. Она видела меня, без сознания от боли, лежащую на окровавленном полу, усыпанном розами, с неизвестно где разысканным ружьём, валяющимся рядом, промазавшую мимо головы прямо в ногу.
Она видела, как я смотрела вниз. Она видела, как я смотрела вверх. Она наблюдала, как моя стена постепенно покрывалась его портретами в моём исполнении, которые с каждым новым становились всё красивее, а давались всё тяжелее и болезненнее. Она слышала мои мелодии и слова.
Она видела, как я нарочно нарывалась на избиения. Она видела синяки, которые оставались у меня после того, как я сама избивала себя. Она видела шрамы, которыми покрывалось моё тело.
И лишь она меня защищала.
Она мечтала лишь о том, чтобы мой любимый братик провалился глубоко сквозь землю и никогда больше не появился. Она хотела, чтобы я жила.
Она тоже натерпелась.
Она часто заставала меня в предобморочном состоянии, еле дышащую от истощения, пытающуюся из последних сил открыть заплаканные до воспаления глаза. И она знала, что моего обожаемого братика в такие моменты никогда не было рядом.

После того случая она подстриглась под его длину и перекрасилась в его натуральный цвет.
Променяла свою личность на мнимое моё спокойствие. Но она лишь добровольно покинула себя, и с того момента стала изо всех сил пытаться стать похожей на него. Она думала, я буду счастлива. Она хотела, чтобы я переключилась на неё и забыла. Я разве говорила, что она отличалась умом? Но даже если бы это было так, разве я говорила, что в нашем состоянии нам возможно было рассуждать здраво.

Обе мы стали жертвами своей нездоровой фантазии.

"Забудь! Пожалуйста, давай будем жить и радоваться! Пожалуйста, забудь! Зачем? Зачем всё это? Забудь! Пожалуйста, забудь! Давай будем жить..."- умоляла она. "Никогда ты не будешь спасена!"- кричала, порой, она.

"На что ты надеешься?"

Я тоже думала, что не на что надеяться. Но я хотела большего. Иными словами, я уже была не способна существовать без этого помешательства.

Но когда она выпила первую таблетку это перешло все границы в моих глазах. Мне никогда не нравилась эта её идея, но я просто надеялась, что так ей будет спокойнее и она перестанет беспокоить меня, будет думать, что мне хорошо. Я так же и не говорила о том, что мне кто-то был нужен и важен, кроме братика.

Мне не интересны другие люди, считая меня же. Мне не интересно больше ничего. Я ничего больше не хочу знать. Ведь даже то, что я знаю, я знаю с трудом.

Она перешла все границы. Как она могла вообще подумать, что кто-то может быть хотя бы немного так же хорош, как он? Есть только Он. Больше никого! Тогда-то я и не выдержала. Она пыталась "вразумить" меня. Она говорила, что просто хочет радовать меня. Она почти кричала, чуть не плача, о том, что я так и умру, упав в очередной обморок в сугроб одной особенно красивой холодной зимой.

Я не могу описать всего так, как оно было на самом деле. Я не могу передать ту Его красоту, и ту боль, с которой жила я. Невыносимость её. Ужасную муку. Даже не от того, что нет ответов внимания, а больше от ненависти к своей низости и ничтожности чувств, которые могла испытывать. Ненависть к своему мерзкому существу, что не может никак достаточно возвысить своё Обожание. Ненависть к тому узкому кругу способностей, что был, который не мог позволить должным образом одарить, обожествить, спасти, вечно воспевать.

Через какое-то время случилось то, что я уже видела и в других мирах, но лишь по-настоящему произошло здесь.

Тогда я подожгла себя внутри одинокого заброшенного сарая в лесу.

Я помню, что я ощущала, будучи в её теле, когда ей сообщили такую новость обо мне. Я чувствовала, как горячая слеза, полная ненависти и страха, стекала по знакомой щеке. Я помню все те мысли, количеством и разнообразием сравнимые со снежинками в метель.

Но братик пришёл проведать меня в больницу после этого случая, хотя и не знал, что со мной произошло на самом деле и от чего.

"Легко отделалась,"- говорили все, выдыхая после взгляда на моё почти нетронутое огнём тело.
А в это время, глубоко внутри, меня разрывало на части. Как так вышло?!?!? Почему?!?!?!??!!! Почему я просто не могу убить себя???!!! Почему обязательно кто-то оказывается рядом или что-то идёт не так???!!! Не могу! Я больше не могу так! Она променяла себя на мою "радость" из-за меня!! А братик так и не знает ни о чём, и не узнает даже сейчас!! От меня только проблемы! Я не имею права даже следить за Ним!
Он слишком хорош, чтобы я смотрела на Него.

И, пока Он идёт домой, не подозревая, что кто-то знает о Его визите ко мне, где-то вдалеке на заброшенной свалке в костёр летят все футболки и картинки, все значки и пластинки с музыкой, все книги и... обрезки светлых волос.
"Теперь можно снова начать курить и перестать притворяться."
Никто не сможет заменить. Никто не сможет хотя бы на сколько-нибудь приблизиться. И почему тебе потребовалось так много времени, чтобы понять это?


Проходит некоторое время. Меня выписывают. Моё душевное состояние не подаёт надежд. Но каким-то волшебным образом смогли выпросить меня домой. Меня накачивают таблетками, чтобы я дотянула хотя бы до дома.
Она не может уже на это смотреть.

И мы с ней вдвоём идём домой. Я радостно кружусь, пока действует. Она смотрит на меня с болью во взгляде. Таким образом, я, кружась, а она - скорбя, мы дошли до дома.
Она уложила меня спать и ушла. Разбитые кирпичные стены только будут помнить, что чувствовали её дни, недели, месяцы и годы.
Перед уходом она всё же успела решиться поинтересоваться. И только после этого она полноценно осознала, выскаблив из памяти моменты, что я ничего больше не ощущаю, лишь мой братик был мне единственным чувством.
Сидя напротив меня, довольно раскачивавшейся в мечтах, она спросила, надеясь, что я замечу и смогу ответить, что меня так радует, что это за единственная хорошая мысль, о чём я могу думать, когда сейчас предстаёт таким.

И тогда я начала, медленно доставая из себя, слово за словом, перечислять всё, что могла вымямлить расслабленным состоянием, из заставляющего меня каждый раз плакать видя Его.





Чистые глубокие глаза. Такой особенный, небесно сияющий взгляд. Печальные черты лица, будто из самого прекрасного сказочного сна, что только может присниться. Эти блестящие светлые волосы, меланхолично чуть достающие до плеч. Этот свет. Бесконечный свет, пронизывающий всё вокруг, от чего любое движение словно и есть самый идеал мира, настолько божественно-недосяг­аемый, что не может быть воображённым самым способным человеческим разумом. Яркое свечение существа. Совершенство всей жизни, что когда-либо возникала.



источник: ­BACKSPACE

Музыка Clan of Xymox - No human can drown


Дневник сообщества pixxxel > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)

читай на форуме:
пройди тесты:
Новая Осень
О каком свидании Он мечтает
читай в дневниках:
ты же даже ещё пары дней без секса ...
опяяять..значит, я себя накручиваю,...
ты же даже ещё пары дней без секса ...

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх